RSS подписка
Реклама
 
НАУКА » Философия » Современные глобальные трансформации и проблема ис » Геоцивилизационный парадокс восточнославянского мира
Волей исторической судьбы славянские народы географически ока- зались в серединном положении между Западом и Востоком. Эта гео- графическая специфика славянского мира во многом предопределяет стратегические линии его развития . Промежуточный статус славян - ства между Западом и Востоком, Европой и Азией, его «местоположе- ние » и « месторазвитие » на границах двух миров породило феномен пограничной , переходной личности и культуры . Славянство практи - чески в течение всей своей истории оказывается неразрывно связан- ным с противоположными цивилизационными полюсами мира. Отсю- да все изгибы и зигзаги его истории, особый драматизм его судьбы. Постоянно так или иначе воспроизводящийся модус переходности – это важнейший фактор бытия славянского культурно - исторического типа. Ни Запад, ни Восток никогда не исчезают из исторического гори- зонта восточного славянства, и всякая натурализация славянства, осо- бенно восточнославянских народов, то ли на Востоке, то ли на Западе всегда оставляет впечатление неполноты, незаконченности и несовер- шенства [1, c. 5]. Переменчивость и амбивалентность, бремя неоконча- тельных решений – неизменные спутники славянской судьбы.
Однако наиболее сильное воздействие промежуточный статус сла- вянства оказывал на мироощущение восточнославянских народов, преж- де всего их духовных и политических элит. Поиск своей идентичнос- ти, бесконечные метания из одной крайности в другую нередко опреде- ляли состояние духа высших слоев восточнославянских обществ. Это объяснялось прежде всего более трудными условиями жизни людей в восточнославянском регионе по сравнению с западноевропейской час- тью ойкумены. Объективно восточнославянская общность несла на себе тяготы и риски, которые были обусловлены природной средой (суро- вый резко континентальный климат) и геополитикой (отсутствие есте- ственных границ в условиях соседства с сильными и агрессивными геополитическими противниками превращало восточнославянские зем- ли в постоянный театр военных действий). В реальности условия че- ловеческого существования в восточнославянском регионе таковы, что отнюдь не каждый культурно-психологический тип личности субъективно соглашался с ними, мог принимать их и выносить. Именно близ- кое соседство восточнославянских народов с более эффективным в эко- номическом отношении Западом порождало раскол сознания, способ- ствовало постоянному воспроизводству типа личности, оценивающей свое существование под знаком иначевозможного, в горизонте сравни- тельного видения, для которого западноевропейский опыт выступает как эталонный, имеющий нормативное значение, а свой собственный, национальный – как полулегитимный, подлежащий исправлению в про- цессе «модернизации» и «европеизации». В Азии условия жизни мог- ли быть и заведомо худшими, но там доминировал человеческий тип, как правило , не знакомый ни с чем другим и оценивающий тяготы своего существования как привычно безальтернативные [1, c. 5].
В восточнославянском мире формировался своего рода «геоциви- лизационный парадокс», суть которого состоит в следующем. По мере расширения и укрепления международных связей, развития межкуль- турной и межцивилизационной коммуникации восточнославянские народы по ряду признаков внешнего характера становились все ближе и ближе к Западу . Постепенно – особенно в сфере науки , техники , административной деятельности и даже быта – многое у него заим - ствовалось. Соответственно этому формировалось и упрочивалось ил- люзорное представление о том, что все наши несоответствия Западу легко преодолимы. Казалось, что дистанция, отделяющая нас от Запа- да , весьма незначительна , что ее можно очень быстро одолеть . При таком восприятии глубинных цивилизационных различий болезнен - ные разочарования , крушение идеалов и фрустрация сознания были просто неизбежны . Ибо в действительности « цивилизационное рас - стояние » между Западом и восточнославянскими странами было не просто большим, но и принципиально непреодолимым в силу разли- чия базовых (природно-климатических , геополитических , историчес - ких, ментальных и др.) факторов социальной эволюции, характерных для различных регионов нашей планеты.
Горькие разочарования после явно неудачных попыток «стать» Ев- ропой как ничто другое усиливали в достаточно широких кругах вос- точнославянских обществ комплекс национальной неполноценности и недовольство своими странами.
Опять же, на Востоке такой «цивилизационной аберрации» прак- тически не возникало. Там сама географическая отдаленность от Запа- да и весь уклад жизни никак не побуждали к мысли о том , чтобы подражать этому Западу и уподобиться ему . Там даже при условии прямых сравнений восточной и западной цивилизаций всегда четко осознавалось: Запад и Восток – разные миры.
В отличие от устойчивого Востока, который не видел в лице Запа- да цивилизационной альтернативы, в восточнославянских странах ре- волюционеры-западники и радикал-реформаторы не один раз ставили своей целью коренное изменение культуры своих народов, их базовых ценностей. Они были неизменными сторонниками «религии прогресса », мечтали о сломе коллективистских ценностей и возникновении автономного индивида, как на Западе. Их главной целью была рекуль- турация: коренная ломка ценностей прежней культуры. История Рос- сии полна попыток такого рода рекультурации . Здесь прежде всего имеет смысл отметить Петровскую , большевистскую и современную либерал-западническую «псевдоморфозы » (если прибегнуть к терми- нологии О.Шпенглера), в существенной степени исказившие собствен- ный культурный облик русского народа.
Вообще, учение Шпенглера об исторических псевдоморфозах как особом виде культурного взаимодействия представляет в плане взятой нами темы большой интерес . « Историческими псевдоморфозами , – пишет Шпенглер, – я называю случаи, когда чуждая древняя культура давлеет над краем с такой силой, что культура юная, для которой край этот – ее родной, не в состоянии задышать полной грудью и не только что не доходит до складывания чистых, собственных форм, но не дос- тигает даже полного развития своего самосознания. Все, что поднима- ется из глубин этой ранней душевности, изливается в пустынную фор- му чуждой жизни; отдавшись старческим трудам, младые чувства кос- тенеют, так что где им распрямиться во весь рост собственной созида- тельной мощи?! Колоссальных размеров достигает лишь ненависть к явившейся издалека силе» [2, т. 2, c. 193].
Шпенглер , говоря о Петре I как злом роке русскости , отмечает , что им была навязана русскому народу «искусственная и неподлинная история » [2, т. 2, c. 198]. В результате такого рода псевдоморфозы , согласно Шпенглеру, русские на долгое время потеряли возможность выделить из своей среды подлинно национальную культурную элиту. Еще раньше к такого рода выводам пришел Н.Я.Данилевский [3, c. 77,
84]. Последний утверждал, что ассимиляция одной культурой ценнос- тей другой культуры губительна для первой, так как заглушает ее соб- ственные внутренние импульсы. В дальнейшем об этом говорили евра- зийцы, в частности, Н.Трубецкой.
Однако если реформы Петра I в целом носили все же внешний характер ( бритье бород , смена кафтанов на камзолы , заимствование технических достижений ) и не смогли затронуть социальный проект как таковой, прорасти в толщу русского общества, то большевистские преобразования, начиная с 1917 года и по крайней мере до середины
30- х годов ХХ столетия , были ориентированы на полный слом рус - ского социального проекта, характеризовались крайней радикальнос- тью. Более того, российская революция рассматривалась большевика- ми первого призыва ( ленинская гвардия ) как пролог , путь к тоталь - ному мироизменению, к мировой социалистической революции. Боль- шевики с крайним нигилизмом относились ко всему национально рус- скому, с беспрецедентной злобой третировали всякие проявления рус- ской самобытности, русского национального характера, усматривая в них лишь препятствия на пути к утверждению мирового интернацио- нала. Пафос всеобщей тотальной «ломки» до самых низов, вплоть до «самых пос ледних глубин» был внутренне присущ этим людям. Они были убеждены в необходимости сломить буквально все основы пре- жней русской жизни: от экономики до культуры, осуществить карди- нальную трансформацию русской цивилизации как таковой . В этом смысле большевистский переворот носил антирусский , антинацио - нальный характер .
Правда, немного позже, и это очень существенно, большевистская идеология претерпела серьезные метаморфозы . Большевики сталинс- кого призыва, отказавшись от откровенного русофобного западниче - ства, превратились, как теперь об этом часто говорят, в «антизападных западников », стали довольно интенсивно реставрировать некоторые элементы традиционной русской жизни и государственности , сохра - няя вместе с тем рожденные на Западе идеологию прогрессизма и тех- нократический подход к миру. Ценой невероятных усилий им удалось вернуть Россию в лоно индустриальной цивилизации и жесткого со- перничества с Западом, но уже на платформе европейского Просвеще- ния . В результате изолированная от Европы Россия стала оплотом Востока, восставшего против Запада.
Новая волна западничества, нахлынувшая уже на Советский Союз в 80-е годы ХХ века, оказалась наиболее радикальной, последователь- ной и бескомпромиссной . Ее носители явились не просто западника- ми, но вульгарными (механическими) западниками, взявшими на воо- ружение идеологию радикального неолиберализма и полностью пре- зревшими не только советский семидесятилетний опыт с его коллекти- вистскими и патриотическими ценностями , но и весь цивилизацион- ный опыт тысячелетней России.
В своем реформаторском угаре новые радикальные западники, как представляется, были даже готовы объявить основную массу народа фа- тально испорченной, неисправимо косной и поэтому не способной жить в «цивилизованном» мире. Судя по их словам и делам, они даже были бы не прочь осуществить тотальную селекцию народа и, отобрав некото- рую его часть, строить свой новый, уже капиталистический, Чевенгур. Неслучайно ими были столь бесцеремонно проигнорированы результа- ты всенародного референдума о сохранении Советского Союза.
В то же время России, несмотря на две беспощадные «внутренние колонизации» – большевистскую и «либерал-демократическую», так и не удалось стать Европой. Напротив, ей пришлось еще больше от нее дистанцироваться. Каждый раз по какой-то причине оказывалось, что российское социокультурное пространство никак не «форматируется» в европейскую цивилизованность. Видимо, тут действуют глубинные цивилизационные закономерности, сама логика истории, которые силь- нее всяких субъективных устремлений и с которыми никому не позво- лено не считаться. Прав А.С.Панарин, когда пишет о парадоксе, харак- терном для российских западников: «Чем более страстно они устрем- ляются в Европу, развязывая для этого гражданские войны и внутрен- ние чистки в России, тем вернее Россия выталкивается из Европы на Восток, крутой переориентацией своего курса отвечая на сокрушительные неудачи и авантюры реформаторов» [4, c. 49].
Можно определенно утверждать, что после петровских реформ в России утвердился и стал набирать силу определенный «интеллигентс- кий орден», который от имени прогресса и общечеловеческих ценностей пытался навязать российскому обществу чуждый ему социальный проект. «По существу, – пишет Ю.В.Оленников, – все революционные идеи пришли в Россию с Запада, и все революционеры были, вплоть до Ле- нина и современных «демократов», западниками. Такая идеологическая
и культурная ориентация объясняется многими исследователями бес- почвенностью, культурной оторванностью дворянской, затем разночин- ной революционной интеллигенции, а теперь советской образованщины от народа. Дворянство часто рекрутировалось из иностранцев, получало образование от иностранных гувернеров, училось за рубежом, практи- чески не имея никакой связи с народом, не зная его подлинной жизни.
Словом, ни в одной европейской империи не было столь полной асси- миляции чуждой культурой правящей элиты. Из этого даже делается вывод, что дворянство представляло собой своеобразное этническое образование, некий субэтнос в составе суперэтноса» [5, c. 105]. В подтвер- ждение сказанному можно привести одно весьма интересное историчес- кое свидетельство. Царь Николай I, стараясь поощрить национальное самоуважение, запретил французский язык при дворе. И что же из это- го получилось? Многим придворным пришлось наизусть заучивать диалоги на невероятно трудном и незнакомом для них русском языке, «что- бы беседовать, когда идет царь». При этом они испытывали неописуемый страх, что царь вступит с ними в беседу именно на русском языке. Когда такое действительно случалось, то дело доходило нередко до вы- сылки на определенный срок «языковых обманщиков» из столицы с
повелением: учить русский язык [6, c. 50].





Внимание! Копирование материалов допускается только с указанием ссылки на сайт Neznaniya.Net
Другие новости по теме:
Автор: Admin | Добавлено: 7-03-2013, 14:53 | Комментариев (0)
Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь. Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо войти на сайт под своим именем.
Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.